Бахтияр Аманжол: «Казахская музыка сакральна, у нее – уникальный язык»

Бахтияр Аманжол

В последние десятилетия открываются неизвестные страницы истории, культуры, этногенеза Великой степи. Например, единый праязык человечества предположительно зародился в Сибири и Центральной Азии. Генетики установили, что одомашнивание лошади впервые произошло на территории Казахстана около шести тыс. лет назад. Недавно на Алтае нашли захоронение древнего воина с музыкальным инструментом, похожим на кобыз, которое датируется примерно VII веком. Уже в ХХ веке было доказано, что казахский кобыз – самый древний в мире смычковый струнный инструмент. Он был создан тюркскими племенами в незапамятные времена. На запад его понесли огузы, булгары и другие народы, которые меняли его форму и назначение соответственно своим представлениям о музыке. О феномене казахской музыки, ее генах и особенностях, распространении степной музыкальной традиции, о самом древнем смычковом инструменте мы поговорили с композитором, музыковедом, профессором Бахтияром Аманжолом.

«Домбристы – носители духовной традиции»

Бахтияр Аманжол

Мы недавно познакомились с вашей работой «Музыка как язык сознания», вы сделали очень интересное открытие. Как пришли к идее создания этой теории?

– Да, мне хотелось выявить гены, особенности языка казахской музыки, для этого мне пришлось заняться музыкой как языковой системой. Сама тема возникла из жизни. Помню, приехал в 1980 году из московской консерватории, начал работать в нашей консерватории, меня спросила ректор Газиза Ахметовна Жубанова: «В каком отделении ты хочешь работать?». Я ответил: «Или композицию, или полифонию». Она: «На композиции мест нет, там все аксакалы (смеется), пойдешь работать к теоретикам».

И я пошел туда. А там, у теоретиков, надо каждый год писать научные статьи – такие условия. Помню, одна уважаемая мной музыковед написала статью о полифонии в казахской музыке. Полифония – это когда несколько слоев, несколько голосов идут одновременно, многоголосие. Так вот она обнаружила полифонию в кюе «Ақсақ құлан»: похоже на имитацию, тема проводится в одном регистре, потом как ответ в другом. Все порадовались. Но у меня это как-то в голове не сходилось. Дело в том, что это простой прием, вся европейская музыка построена на имитации. Потом понял, что мы пользуемся сложившимися понятиями другой традиции – европейской. В казахской музыке другая полифония – виртуальная, а система образования – европоцентристская.

Вот Евгений Брусиловский, Василий Великанов, первые казахстанские композиторы-учителя, воспитывали учеников с точки зрения европейской традиции. Или нынешняя система образования народников, по сути европейская, которая строится вокруг жанра оркестра. А оркестр – это европейский жанр. А ведь народники, то есть домбристы, кобызисты, – это носители духовной традиции, сама же традиция предполагает сольное, импровизационное, медитативное исполнение. В итоге вся система представлений, которая есть в традиционной казахской музыке, ломается. Народный оркестр – хороший жанр, но он не должен заслонять собой корни, по которым тянутся нити в самые духовные основы. Сейчас в образовании немногое изменилось, акцент сместился все-таки на сольное исполнение.

И вот тогда, чтобы на понятийном уровне начать решать эту проблему, необходимо было понять, чем казахская музыка отличается от европейской. Пытался разговаривать с музыковедами, но они говорили: все правильно, все по классике. С тех пор у меня началась эта тема, уже многое написал по этой теме, диссертацию защитил, свою музыку тоже писал, и начинаю все больше в ней понимать, разбираться. Чтобы написать об отличии казахской музыки, скажем, от европейской, нужно сформулировать понятие музыки как языка. Это еще одна большая тема, с которой я столкнулся: музыка – язык или нет? Считалось, что музыка вообще не язык. Это такая информационная система, но не язык, потому что в музыке нет знака. Если нет знака, то нет и языка. И все-таки мне удалось сформулировать знак в музыке. Так что это своеобразный, но все-таки язык мозга. Уже опубликованы работы, начали их признавать.

«В мелодии есть и физика, и психика»

Бахтияр Аманжол

До вас были работы в этом направлении?

– Музыку как язык люди пытались понять, сформулировать тысячелетиями. Это очень важно, потому что музыка сознавалась как феномен, через который происходит связь с неким высшим уровнем. Самые первые научные исследования относятся к XVII веку до н. э. Китайский ученый Лин Лунь понял, что звук многосложен, там есть спрятанные звуки, сейчас их называют обертонами. И вот он выявил в последовательности обертоновых призвуков квинту. Но разгадать музыку как язык все равно не получалось. Потому что музыка двойственное понятие: с одной стороны, это физика, акустика, с другой – психика. А как эти два берега свести в один? Допустим, какая-то индийская рага может вызвать пожар, другая – дождь. Но каков механизм передачи чувств через музыку в физическую реальность? Лин Лунь фактически исследовал физику, а делал выводы о духовном устройстве мира. Древние индийцы обсуждали то, как та или иная рага соответствует времени суток, и исследовали, по сути, метафизику, но не говорили об акустике. В общем, проблема была в мостике между берегами.

Попытка понять язык, наверное, началась в начале ХХ века. Это случилось на сочетании психологии, мифологии, акустики и музыковедения. Такие имена из психологии всем известны – З. Фрейд, К. Юнг. В 1970-х годах вышла очень важная книга американского нейропсихолога Карла Прибрама, сделавшего выводы о том, что сознание по своей природе голографическое, объемно-пространственное. Он сформулировал, что все языки мозга оперируют пространственными понятиями. Даже междометия мы воспринимаем как пространство. Пространство в музыке первыми стали исследовать, наверное, знаменитые советские музыковеды В. Холопова и Ю. Холопов.

А у нас были исследования?

– Да, об этом очень приятно говорить. Прорывной стала работа музыковеда Багдаулета Аманова. Он исследовал терминологию казахских домбровых кюев. По казахской терминологии существует понятие «мировая гора», а домбра мыслится как «бас» (голова – головка), құлақ (ухо – ушко), мойын (шея), кеуде (грудь – середина), саға – аяқ (основание – нога), т. е. антропоморфно. Аманов исследовал терминологию казахских кюев: бас буын (главное, ведущее звено), орта буын (среднее звено), саға (нижнее звено, основание). Оказалось, везде есть вертикаль, получается параллель: гора – человеческое тело – домбра.

Если интерпретировать исследования Аманова, то получается, что музыковед впервые обозначил знак – вертикаль. Этот знак прочитывается с точки зрения и мифологии, и физиологии, и музыкальных форм. Причем имейте в виду, что ноты – это, конечно же, язык, но это вторичная система, а я говорю про знак, который читается сознанием от слушания музыки.

Я пошел дальше – присоединил к этому вертикаль акустики. Дело в том, что звук «многоэтажный», имеет основной тон и включающиеся в этот звук обертона. Получилось, что этот знак соединяет те два берега: физику и психологию. Сознание ассоциирует акустическую последовательность как вертикаль своего тела, мифологической картины мира.

А вертикаль универсальна?

– Смотря что иметь в виду под этим понятием. Вертикаль, строго говоря, понятие одномерное – только высота. А мы его трактуем еще и в трехмерном пространстве: ширина, длина, высота. А в музыке вертикаль трактуется и шире: в четырехмерном пространстве или еще более сложно, там она становится более объемной, как бы линией связи в глубь пространства. Причем в музыке сознание это делает легко и быстро, мы этого не замечаем, просто ощущаем: переносимся во времени и пространстве, погружаемся в состояния, создаем невероятные ассоциативные связи. Так что, наверное, можно сказать, что вертикаль универсальна. Она ведь и путь связи с тонкими мирами, она же и просто наше тело, она же и параметр, по которому мыслятся звуки, она же и стержень, по которому выстраивается картина мира в нашем сознании, она же и понятие иерархии вообще.

«Творчество связано с ландшафтом»

Бахтияр Аманжол

В чем особенность языка казахской музыки?

– Если очень коротко, то в особой структуре музыкального психологического пространства, в котором есть несколько его слоев, причем соотношение между ними – как между плотным и бесплотным. Особенность связана с ландшафтом, в котором складывался этнос. У нас в основном степь – пустое пространство, где мало предметов. Во-вторых, это связано с кочевым образом жизни. Это проявляется на всех составных частях музыкального языка.

Вот, например, продолжу тему о казахской полифонии. Дело в том, что мир, в принципе, многослоен и музыка отражает это. Но какая эта многослойность? Если мы попадаем в ландшафт степи, то там мало предметов – небо и степь. Сознание здесь легче ощущает тонкие слои пространства. Вся другая многослойность достраивается в сознании внутри, она виртуальна. И кочевой образ жизни вырабатывает такое отношение к материи: ценится как бы прозрачная, легкая материя, должна быть какая-то условность, многофункциональность. Сравните, например, европейские рояль, орган и казахские домбру, сыбызгы, кыл-кобыз, саз-сырнай и т. д. Отсюда и казахская полифония. Вот, скажем, в музыке Баха все многоголосие видно в нотах и слышно. У Курмангазы, Таттимбета ощущается, но в нотах не видно. В этом сложность казахской виртуальной полифонии.

Чтобы проще объяснить суть казахской музыки, я спрашиваю студентов: есть ли аруах? Отвечают: есть. А где он находится? Некоторые говорят, что на спине. Например, в народе есть выражение «арқасы бар», но в основном не знают. На самом деле непонятно. Вот это уже полифония – сочетание плотного и бесплотного одновременно, вот это и есть суть казахской музыки. Например, все помнят, как звучит «Ата толгау» Нургисы Тлендиева. С чего произведение начинается и заканчивается? Там образ светящейся пустоты. Или скажите, есть там женский голос или нет? Ответ такой, что он чудится. Это специально так задумано. Или тембр кыл-кобыза, шан-кобыза или сыбызгы. В нем есть и основной звук, и прозрачные призвуки, образ тонких материй. Можно сказать, что в этом вся казахская музыкальная традиция.

А в целом это именно вы обнаружили такое свойство музыки?

– Мне удалось это сформулировать. После этого разработал специальный музыкальный анализ, который назвал сакрально-пространственным. Казахская музыка получается действительно сакральной, имеет некий религиозный аспект. В данном случае религия в широком смысле – это только связь на уровне подсознания с тонким миром. Музыка – это язык, который работает на глубинном уровне нашего мышления. Язык музыки и его ценность в том, что он неконкретный, поэтому очень легко ассоциируется. Наш разговорный язык туда не попадает, а музыка там летает.

«В степи легче всего ощущается пространство»

На чем основаны доказательства сакральности казахской музыки?

– Меня интересовало, можно ли научно, обоснованно проводить параллели языка музыки с другими языками – живописью, словесным языком и т. д. Оказалось, что все языки занимают свое место в сознании. Что-то из них работает глубже, что-то на поверхности сознания. Чтобы проанализировать музыку, надо сделать перевод этого языка на вербальный, разговорный, но только такой, который также спускается на этажи подсознания. Наиболее подходит для анализа мифология. Можно и изобразительные, пластические виды искусства. Потом нужно делать еще один перевод – уже на научный язык. Главное, сделать анализ правильно.

Поэтому я провожу параллели для иллюстрации из традиционной изобразительной культуры степи. У казахов традиционное искусство – наскальная живопись и орнамент. Номады не писали такую живопись, как европейцы. У номадов это феномен, текст. Есть исследования иконостаса: его делали не трехмерным, специально ломали трехмерное измерение, чтобы вызвать более сложные пространственные измерения. Вот и в наскальных рисунках степи более сложное пространство – сразу четырехмерное или пятимерное пространство. Наскальная живопись сакральна, вписалась в природу.

Вот наскальные рисунки по книге Алана Георгиевича Медоева: мы видим какое-то существо, которое выбирается откуда-то, то ли из двери, то ли из зеркала. Но на зеркале оно изображено в виде орнамента. Дверь или зеркало – это вход в тонкий мир, выходя оттуда, существо материализуется. Та же тема: сочетание плотного и бесплотного. Это затрагивает и такой важный аспект, насколько исторически глубока культура казахов. Если анализировать наскальные рисунки по территории Центральной Азии, как показывают петроглифы, пространственные видения примерно одинаковые во все исторические эпохи. Можно сказать, что это одна культура, которая тысячелетиями складывалась, и существует преемственность: глубина пространства как изображение вписывается в природу.

Вот, смотрите, это Мангышлак (показывает иллюстрацию из книги), это более поздний период, но то же самое. Медоев этот рисунок назвал «Петух у стелы». Стела – это кулпытас, захоронение какое-то. Что такое петух? Медоев мог обозначить одним словом, за которым открывается какое-то откровение. Он писал, что петух связан с солнцем. Потом я нашел подтверждение этому. Например, есть русское выражение «гораздо лучше». Обратите внимание на слово «гораздо». Есть казахское слово «қораз» (петух) от персидского «хорус» (петух), есть бог солнца Хорс. Смысл «гораздо лучше» получается «божественно лучше», «выше бога солнца». А что такое кулпытас? Это вертикаль, связывающая нижней стороной с нижними мирами. Хитрый Медоев коротко отозвался об этом петроглифе как «дерзкий ракурс». И действительно, оказывается, шаман-художник поставил зрителя на место выше бога солнца! Вот такой зашифрованный смысл. А всего лишь два предмета! Это такой же минимализм, как домбра по отношению к роялю.

Как видите, везде высокая концентрация религиозной информации. И в изобразительной культуре, и в музыке. Вот, например, анализировал кюй Даулеткерея «Тартыс», я сыграть не смогу – психологически невероятно сложный, его мало кто играет. Это, правда, связано с тем, что традиция исполнения утеряна, когда из рук в руки передают, хотя ноты есть.

Опишу словами. Начинается первый кюй медленно, возникает второй кюй, идет, идет, потом – раз! – ветром как будто сдуло, опять исчезает. Потом опять второй кюй, опять сдуло. Потом вдруг первый кюй, но уже мы попадаем на кульминацию, как будто несколько серий пропустили, но кульминацию идет, идет, напряжение растет и …спускается, опять исчезает. Потом – кусочек второго кюя, потом – конец первого кюя. Вот такой кюй. Тут такая структура пространства как на картинках.

«Все смычковые произошли от кобыза»

Выходит, казахская музыка такая же древняя, как петроглифы?

– Да. Есть исследования о том, что все струнные смычковые инструменты произошли от кобыза. К этому пришли несколько ученых в мире независимо друг от друга. Они исследовали, откуда произошли современные смычковые инструменты: скрипка, контрабас, виолончель, альт и т. д. Они произошли от арабского ребека, а тот в VI-VII веках произошел от тюркского кобыза.

Но казахский кобыз сохранил самые древние черты. Его изогнутая форма сохранила связь с луком. Трение двух луков волосяными тетивами друг о друга было, по мнению болгарского ученого Слави Дончева, прообразом игры на смычковых инструментах. При этом лук был моделью как смычка, так и корпуса инструмента. Такая же позиция и в трудах советского музыковеда Т. С. Вызго, немецкого музыковеда Вернера Бахмана.

Тембровая эстетика казахской музыки отличается от европейской: эстетика звука у европейских скрипки, контрабаса, виолончели и казахского кобыза диаметрально противоположна. Почему? У скрипки ценится вычищенный звук, нужна определенная высота и чтобы не было побочных звуков. У кобыза ценится, чтобы обязательно были звуки, призвуки, обертоны, чтобы в звук входили шумовые призвуки. У казахского кобыза такая специфика: у него струны должны быть из конского волоса. А что такое конский волос? Это сочетание многих струн одновременно, каждый волос – отдельная струна, смычок – тоже много струн, тоже конский волос. И когда трется множество струн, получается такой звук с шипом и обертонами, которые просвечиваются насквозь. Получается, что мы слышим многосложное пространство сразу в одном звуке. Подобный звук и у сыбызгы.

У меня есть исследования о распространении казахской музыкальной традиции по территории земного шара. Дело в том, что казахская традиция – часть гигантской музыкальной цивилизации. Если исследовать музыкальный инструмент, то это область музыки, где музыка как бы вываливается в материю. Вначале провел параллель между музыкальным языком и инструментарием, это одно и то же.

Я выбрал восемь древних инструментов: кобыз, сыбызгы, шан-кобыз, домбра, жетыген, саз-сырнай, асатаяк и горловое пение. Стал рассматривать аналогичные инструменты у других народов. Оказалось, эта древняя музыкальная цивилизация простиралась от Каспия до Японских островов и от Тибета до Ледовитого океана, а также в Северной Америке – Аляске (места заселения эскимосов), Гренландии и северных регионах Канады. Эта зона наиболее устойчивого проявления условного тенгрианства в музыке. На это указывает использование трех и более инструментов из перечисленных восьми.

Дастан ЕЛЬДЕСОВ

Фото voxpopuli.kz

 

Метки: , , , ,


Плюсануть
Поделиться
Класснуть
Запинить
Рубрика: Интервью, История

Добавить комментарий